Русский язык в медиапространстве XIX века

Медиаперсоны

Nemo

Осипов Адольф Михайлович (1842—1905), в 1882-1902 гг. — отдельный цензор по внутренней цензуре в Казани. Русский юрист, учёный-правовед, историк права, профессор и декан юридического факультета Казанского университета (1886-1896). С 1874 по 1884 год был редактором «Известий» и «Учёных записок» Казанского университета. Выпускник Гейдельбергского (доктор права) и Дерптского (магистр права) университетов.

«В 1891 г. я был приглашен в Казань заведовать редакцией газеты «Волжский вестник», и, как ни странно, — по указанию отдельного цензора Адольфа Михайловича Осипова, заботившегося о процветании газеты. Он не был лично знаком со мной и судил обо мне лишь по отделу «Нижегородские известия», созданному в «Волжском вестнике» при моем некотором участии.

По уговору с редакцией газеты, этот отдел имел самостоятельное значение и появился в 1890 г., когда нижегородское общество было заинтересовано разоблачениями хищений в Александровском дворянском банке и в уездной земской управе. О таких делах нельзя было писать в Нижнем Новгороде, а разрешалось говорить в Казани, — уж таков «порядок», установившийся давно в провинции!..

При первом же появлении «Нижегородских известий» в «Волжском вестнике» на них было обращено внимание, благодаря блестящим статьям Вл. Г. Короленко.

Нижегородское отделение «Волжского вестника» имело возможность располагать достоверными данными для характеристики всех беспорядков, царивших в дворянском банке, и мало-помалу на свет всплывала целая вереница фактов позорной деятельности всех этих Панютиных, Зыбиных, Андреевых, казавшихся застрахованными от всяких разоблачений.

В начале нашей «кампании» статьи «Нижегородских известий» не встречали цензурных препятствий, но вдруг из Казани получилась телеграмма с предупреждением воздержаться от дальнейшего освещения операций банка. Пришлось сократиться, но… ненадолго: «Нижегородские известия» опять стали проходить без цензурных урезок. Очевидно, казанскому цензору было сделано какое-то внушение и в скором времени отменено.

Настоящее объяснение этой быстрой перемены в положении «Нижегородских известий» дал мне сам цензор А.М. О., когда в ноябре 1891 г. я переселился в Казань для участия в редакции «Волжского вестника».

— Вот, батенька, посмотрите, какие бумажки я получил от вашего нижегородского губернатора, — показал он мне два «отношения» <…> Н.М. Баранова.

В одном очень красноречиво рекомендовалось сдерживать «Волжский вестник» от разоблачений деятельности дворянского банка, потому что они волнуют местное общество и могут отразиться на операциях кредитного учреждения. В другом сообщалось, что для ревизии дел банка уже назначена правительственная комиссия, и не менее красноречиво разрешалось дать газете свободу, так как она может содействовать успеху ревизии, уже обнаружившей разные злоупотребления.

— Вы не знаете, чем были вызваны его отношения? — в свою очередь поинтересовался А. М., предполагая, что мотивы создались в Нижнем Новгороде.

Я сказал, что у нас носились слухи, будто сам Н.М. Баранов соблазнился легкостью кредита в банке и занял 25 000 р. под простую расписку, которая некоторое время хранилась в кассе и затем исчезла. — Говорят, внес деньги! — закончил я свой рассказ.

— Так… так! — заволновался А. М. — Пока лично был заинтересован не выносить сора из избы, приказывал молчать, а вышел сух из воды — заговорил о свободе… И всегда ведь так, батенька, из корыстных целей они обращают цензора в укрывателя злоупотреблений! — говорил А. М. с явной обидой в голосе.

— Да разве для вас обязательно руководствоваться соображениями губернатора, да еще чужой губернии? — спросил я.

— Все обязательно!.. Плюнь я на его отношение, он войдет с представлением в Главное управление по делам печати, и оттуда предпишут… У них рука руку мост!.. Вот они у меня все здесь сидят! — похлопывал он рукой по большим папкам, лежавшим около письменного стола. — Дождутся времени! Тут богатейший архив по делам печати!..

Я видел перед собой искренно взволнованного человека, симпатизировал ему и в то же время изумлялся странному сочетанию двух направлений в одном лице. Заслуженный профессор гражданского права занимал должность отдельного цензора. Наука приучила его придавать большую цену историческим материалам, он со смешанным чувством любви и злорадства встречал новый документ, посягавший на человеческую мысль, чтобы приобщить его к другим, требующим разработки, и в то же время проникался важностью исполнения каждого предписания: из профессора превращался в самого неумолимого цензора. И эта двойственность натуры, начиная с заботы о процветании газеты, всегда бросалась в глаза, когда мне приходилось объясняться с ним по делам редакции.

— А. М., зачем вы фразу: «мрак царит» заменили выражением: «мрак господствует»?.. Ведь это даже не по закону!

— Какие, батенька, у нас законы! — говорил он. — Есть предписание не допускать профанации некоторых слов…

По тем же соображениям в репортерских отчетах о вечерах Дворянского собрания нельзя было проскользнуть ни одной «царице» бала…

Раз известный профессор Н. М. [Н. П.] Загоскин закончил свой исторический фельетон словами: «И он поступил, как подобает азиатскому деспоту»… «и африканскому», — добавил цензор.

— Что вы делаете, А. М.? — протестовала редакция. — Зачем эта прибавка? Даже безграмотность получилась!

— Ничего, ничего, батенька!.. Так лучше! Отводит, отводит…

Особенно большой курьез вышел с одним из фельетонов талантливого сотрудника газеты М.И. Попова. Он вел «Дневник обывателя» в беллетристической форме и заставлял своих действующих лиц отзываться на злобы дня.

Как-то в казанском историко-археологическом обществе долго дебатировался вопрос: кто из монархов в свое время останавливался в одном из городских домов, где в данный момент был простой трактир, — Петр Великий или Екатерина II?.. Одни ученые доказывали, что в доме был Петр, а другие — Екатерина. Дебаты принимали характер страстности и невольно вызывали улыбку у обывателей, далеких от признания важности таких исторических изысканий. И вот в «Дневнике обывателя» появляется рассказ, как двое молодых людей захотели побывать в «историческом» доме. Они прибыли в трактир и, поедая блины, чем он славился, стали расспрашивать полового, как отразились на их торговле ученые рефераты: увеличилось ли число посетителей? Не спадет ли скоро наплыв публики? и т. д.

— Известное дело, — говорил половой, — всякому господину теперь лестно покушать блинков в нашем трактире: ведь сам Петр Великий изволил останавливаться здесь… Только так полагаем: на Петре много не зашибешь… Вот коли господа ученые матушку Екатерину приспособят — другое дело: почитай, и отбоя не будет…

Цензор пропустил весь фельетон, но к именам Петр и Екатерина везде приставил соответствующий титул: император, императрица…

Получилось нечто невозможное именно с точки зрения требования не допускать профанации некоторых слов. Редакция указала на это цензору по телефону.

— Да что вы говорите! — слышался протест А. М. — Не знаете вы циркуляра, требующего этих приставок!

— Даже к историческим именам?

— Ко всем!.. Исключений не указано.

— Но в этом случае применение циркуляра приводит к обратной цели. Вы послушайте, что выходит.

В телефон читается несколько реплик полового, и умышленно с большим оттенком иронии в голосе.

Слышится смех цензора.

— Вот видите, А. М., что получается… Здесь титулы прямо невозможны.

— Да нам-то с вами что за дело?!. Пусть видят, к чему приводят их циркуляры…

Самой редакции пришлось отказаться от некоторых рассуждений полового, чтобы избежать щекотливых сопоставлений…

Не меньшую исполнительность в ущерб здравому смыслу, что охотно признавал и сам цензор, А. М. проявлял и к запрещению пропагандировать имена некоторых ученых и писателей.

В то время особенно недолюбливали К. Маркса.

Е.Н. Чириков доставил в редакцию остроумный рассказ «На антресолях».

Оканчивающая курс гимназистка живет на антресолях со своей старушкой-матерью, и к ней ходят два студента. Один — ярый сторонник Маркса, желающий его «Капитал» положить в основу умственного развития девушки. Другой — не менее пылкий защитник основательного знакомства с общей литературой, русской и иностранной. Старушка-мать не присутствует при разговорах молодых людей, но смотрит на них как на возможных женихов и подслушивает у двери. Она колеблется, кому отдать предпочтение. То ей кажется, что надежнее будет тот, что все говорит о «капитале», «прибыли», «ренте»: с этим дочка не пропадет — расчетливый человек! То очаровывается другим, распространяющимся о благородных чувствах, любви и заботе о людях: видно, доброе сердце — будет беречь и нежить жену!.. Молодые люди навещают гимназистку поодиночке, но однажды сходятся вместе. Происходит обмен противоположных мнений, и горячий спор в присутствии красивой девушки все более и более наклоняет весы счастья в сторону защитника широкого литературного образования. Марксист проигрывает битву.

Уже краткое содержание рассказа «На антресолях» выясняет, какую роль должен был играть в нем К. Маркс с его «Капиталом» и намерение автора отдать преимущество противнику марксизма.

Рассказ был пропущен, но слово Маркс везде зачеркнуто красными чернилами.

Опять зазвонил телефон к цензору.

— А. М., ведь вы уничтожили весь рассказ. Без Маркса и «Капитала» он теряет всякий смысл.

— Ах, батенька, я давно говорил вам, что о Марксе запрещено говорить… Вставьте Милля!

Я невольно расхохотался.

— С Миллем ничего не выйдет… Рассказ направлен против марксизма, неужели и в этом случае упоминание о Марксе должно быть запрещено?

— Знаю, батенька, знаю, что нелепо… Но не могу.

Пришлось поехать к цензору, чтобы с «Антресолями» в руках доказать ему всю невозможность оперировать с Миллем.

— Подведете вы меня с этим Марксом!.. — жалобно говорил старик, уничтожая свои кровавые следы на корректуре. — Вот посмотрите, сколько шлют циркуляров! — опять похлопывал он по корешкам исторических материалов о русской печати. — И ведь ничего не хотят знать, совсем не справляются с логикой… Маркса вычеркивай, а в университете нельзя без него обойтись; голод заменяй недородом, да и то с оглядкой, чтобы везде казалось благополучно, а у нас в Казанской губернии люди пухнут и мрут от этого недорода… Уж дождутся они времени! Не пощадит их история!..

При виде такого двойственного отношения профессора к цензурным обязанностям, невольно думалось: зачем он к своей кафедре приставил флакон с красными чернилами? Какая логика событий толкнула его признать совместимость науки с постоянной, ежедневной заботой о преследовании человеческой мысли, направляющейся к свету?..

Сам А. М. не задавался этими вопросами и лишь по временам свидетельствовал, что ему нелегко дается эта двойственная роль в жизни…

Бывали дни, когда редакции всех трех газет в Казани через своих рассыльных разыскивали его по городу, чтобы он подписал к выпуску номер. Все знали, где нужно искать его, и нередко «возбужденный» профессор в обстановке широкого разгула давал свою разрешительную подпись…

Уже эта возможность отрывать цензора от ночных «занятий» в любом месте свидетельствовала об его доброте и об… оригинальности сложившихся отношений, заглушавшей активный протест редакций». (А.И. Иванчин-Писарев. Оригинальный цензор // В защиту слова. СПб., 1906. С. 175-180).

 

(Материалы подготовлены С.Эзериня).